Спроси Алену

БИОГРАФИЯ

Сайт "Спроси Алену" - Электронное средство массовой информации. На сайте собрана библиотека биографий и творчества известных людей. Официальные биографии сопровождаются фотографиями, интересными фактами из жизни великих людей: музыкантов, артистов, писателей. В биографиях можно познакомиться с творчеством: музыки mp3, творчество великих музыкантов и исполнителей, история жизни знаменитых артистов и писателей, политиков и других, не менее важных персон, оставившие свой след в Истории. Календарь и дайджест поможет лучше со ориентироваться на сайте.
   
Музыка | Кулинария | Биографии | Знакомства | Дневники | Дайджест Алены | Календарь | Фотоконкурс | Поиск по сайту | Карта


Главная
Спроси Алену
Спроси Юриста
Фотоконкурс
Литературный конкурс
Дневники
Наш форум
Дайджест Алены
Хочу познакомиться
Отзывы и пожелания
Рецепт дня
Сегодня
Биография
МузыкаМузыкальный блог
Кино
Обзор Интернета
Реклама на сайте
Обратная связь






Сегодня:

События этого дня
22 сентября 2017 года
в книге Истории


Случайный анекдот:
Одиночество - это когда хочется ответить на письма спамеров.


Сегодня на сайте 1153 биографий


Биографии. История жизни великих людей

На этой странице вы можете узнать много интересного о жизни великих людей, познакомиться с их творчеством. Жизнь замечательных людей. Биографии. Истории жизни. Интересные факты из жизни писателей и артистов. ЖЗЛ. Биографии сопровождаются фотографиями. Любовные истории писателей, музыкантов и политиков. Факты из биографий. Выберете биографию в окне поиска или по алфавиту. Биографии дополнены рубрикой "творчество". Вы можете послушать произведения авторов в формате mp3.
Поиск биографии:
А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | Х | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я | ВСЕ
НАЗАД

Демьян Бедный (Придворов Ефим Алексеевич)
Демьян Бедный (Придворов Ефим Алексеевич)
Демьян Бедный (Придворов Ефим Алексеевич)
1 (13) апреля 1883 года – 25 мая 1945 года

История жизни

Вряд ли хоть одному из наших писателей выпала на долю история жизни более страшная и выразительная, чем детство Д. Б. В ранние годы теснейшим образом он был связан с людьми, в душе и на платье своем носившими все запахи уголовщины и каторги. И нужны были огромные внутренние силы, чтобы так легко стряхнуть с себя эту грязную накипь жизни. Ужасающая жестокость и грубость окружали детство Д. Б. Предки его, по фамилии Придворовы, принадлежали к военно-поселенцам Херсонской губ. Военные поселения — детище страшного Аракчеева — представляли собой худший вид крепостного права, худшее рабство, какое только знал мир. С величайшей завистью смотрели военно-поселенцы на обыкновенных крепостных. После падения крепостного права дух аракчеевщины еще долго витал над всей Херсонщиной, поддерживая в местном населении жестокость, буйство, бандитско-разбойничьи инстинкты, нашедшие свои отзвуки позже в махновщине и григорьевщине.
Родился Д. Б. 1 (13) апреля 1883 г. в дер. Губовке Александрийского уезда Херсонской губ. Это большое украинское село, прорезанное рекой Ингул, отделяющей левую — украинскую часть села от правой, издавна занятой военно-поселенцами. Дед Д. Б., Софрон Федорович Придворов, хорошо еще помнил времена поселенчества. Мать, Екатерина Кузьминична, была родом украинская казачка из селения Каменки. Женщина исключительно красивая, крутая, жестокая и распутная, она глубоко ненавидела своего мужа, жившего в городе, и всю свою тяжелую ненависть вымещала на сыне, которого родила, когда ей было только 17 лет. Пинками, побоями и бранью она вселила мальчику ужасающий страх, который постепенно превратился в непреодолимое, навсегда оставшееся в душе отвращение к матери. "...Незабвенная пора, золотое детство..." — иронически вспоминает потом эту пору своей жизни поэт. Ефимке едва минуло 4 года. Был праздник, — ужасная духота. По обыкновению избитый и заплаканный, Ефимка, плетясь за матерью, очутился у лавочника Гершки. Забившись в угол, он стал невольным свидетелем бесстыдной сцены, разыгравшейся тут же на мешках, на глазах потрясенного ребенка. Мальчик горько заплакал, а мать всю дорогу остервенело лупила его палкой. Отец, Алексей Сафронович Придворов, служил в городе, в 20 верстах от Губовки. Приходя домой на побывку, он бил жену смертным боем, и та сторицей возвращала побои сыну. Возвращаясь к себе на службу, отец нередко уводил с собой Ефимку, который, как праздника, дожидался этих счастливых передышек. До 7 лет Ефим жил в городе, где и научился грамоте, а потом до 13 лет в деревне с матерью. Против материнского дома, прямо через дорогу, находились шинок (кабак) и сельская "расправа". По целым дням сидел на завалинке Ефимка и смотрел в лицо деревенской жизни. Безгласная, безмолвная, порабощенная Русь, набравшись смелости в кабаке, дико горланила похабные песни, мерзостно сквернословила, бушевала, буянила и потом смиренно искупала свои кабацкие ереси покаянием в "холодной". Тут же, бок о бок с "холодной", где шла борьба с индивидуальными пороками перепившихся губовцев, развертывалась во всю крикливую ширь губовская жизнь на поле общественной борьбы: галдели деревенские сходки, шатались понурые неплательщики, орали и требовали недовольные жалобщики и, гремя всеми струнами деревенской юстиции, "расправа" вселяла губовским мужикам уважение к основам помещичьего строя. А мальчик слушал и поучался. Не раз среди действующих лиц приходилось встречать ему собственную мать. Екатерина Кузьминична редко бывала дома и, с увлечением предаваясь попойкам и дракам, немало способствовала отступлениям от форменного и узаконенного порядка в Губовке. Изголодавшись, мальчик стучался в первую попавшуюся избу. "Так сызмала, — говорил Д. Б улыбаясь, — я приучался к общественному питанию: куда придешь, там и дом твой". По вечерам, забравшись на печку, Ефимка делился с дедом запасом житейских наблюдений. А в воскресные дни дед брал с собой внука в кабак, где в пьяном чаду довершалось житейское образование мальчика. Дома навеселе дед любил вспоминать о старине, о поселенческих временах, об уланах и драгунах, стоявших постом по всей Херсонщине. И подогретое водкой воображение деда охотно рисовало идиллические картины крепостной старины. "Как, бывало, за поселение..." — начинал дед. Выходило так, что лучшего порядка, чем патриархальная старина, и желать нельзя. Всякое нововведение тут ненужная вставка. Но в трезвом виде дед говорил другое. С ненавистью рассказывал он внуку об аракчеевщине, о милостях барских: как поселенцев наказывали палками, как мужиков в Сибирь ссылали, а баб, оторванных от грудных детей, превращали в собачьих кормилок. И рассказы эти навеки врезались в памяти Ефимки. "О многом мне поведал дед. Суровы были и несложны Его рассказы и ясны, И были после них тревожны Мои младенческие сны..."
Для живого и впечатлительного мальчика наступило время тяжелых размышлений. Он хватал на лету рассказы деда и бился в тревожных думах. С одной стороны, дед как бы требовал оправдания крепостному строю, с другой — он поселял заклятую ненависть к старине бытовой правдой своих рассказов. И незаметно в мозгу Ефимки рождалось смутное представление о двух правдах: одной — елейной и примиряющей, приукрашенной мечтательной ложью деда, и другой — суровой, несговорчивой и беспощадной правде мужицкой жизни. Эту двойственность поддерживало в мальчике и деревенское воспитание. Рано научившись грамоте, он под влиянием деревенского попа начал читать псалтырь, "Четьи-Минеи", "Путь ко спасению", "Жития святых" — и это направило воображение мальчика на ложный и органически чуждый ему путь.
Постепенно в нем даже сложилось и утвердилось желание уйти в монастырь, но дед обидно высмеивал религиозные мечтания мальчика и в своих словоохотливых беседах немало внимания уделял лицемерию и плутням попов, церковному обману и проч. Ефимку определили в сельскую школу. Учился он хорошо и охотно. Чтение окунуло его в сказочный мир. Он вытвердил на память "Конька-Горбунка" Ершова и почти не расставался с "Разбойником Чуркиным". Каждый пятак, попадавший ему в руки, он мигом превращал в книжку. А пятаки водились у мальчика.
Дом Придворовых по своему стратегическому положению (против "расправы" и шинка и недалеко от дорожного тракта) был чем-то вроде заезжего двора. Сюда заглядывали и становой, и урядник, и сельские власти, и проезжающие обозы, и конокрады, и дьячок, и вызываемые в "расправу" крестьяне. В гуще этого разношерстного люда восприимчивое воображение мальчика пополняется образами будущих "затейников", "администраторов", "улицы", "батраков", "бунтующих зайцев" и "опекунов". Вместе со знанием жизни приобрел тут Ефимка и деляческие навыки, и вскоре он начинает подвизаться в роли сельского писарька. За медный пятак он сочиняет прошения, дает советы, выполняет разные поручения и всячески воюет с "расправой". От этой борьбы с "расправой" и берет начало его литературная карьера. А приток житейского опыта все растет, расширяется, и накапливаются сотни новых сюжетов.
На короткое время грамотный Ефимка становится нужным и матери. Вследствие ли постоянных побоев или другого извращения природы, но, кроме Ефимки, у Екатерины Кузьминичны детей больше не было. Это создало ей прочную репутацию специалистки по страхованию от потомства. От охотниц такого рода страховок отбою не было. Екатерина Кузьминична ловко поддерживала обман. Она давала бабам всякие снадобья, поила настоями из пороха и лука. Губовские девки исправно глотали и к положенному сроку исправно рожали. Тогда привлекался к делу Ефимка. В качестве грамотея он строчил лаконическую записку: "крещеное имя Мария, при сем рубль серебром", и "тайный плод любви несчастной" препровождался вместе с запиской в город.
Парни знали, что Ефимка посвящен во все секретные операции матери и, поймав его в темном углу, допытывались: "А ходила Прыська до твоей маты? Кажи". Но Ефимка крепко хранил девичьи тайны. Кроме того, в качестве грамотея мальчик зарабатывал пятаки чтением псалтыря по покойникам. Эти пятаки обычно тоже пропивались матерью. Услуги, оказываемые мальчиком матери, не делали последнюю более ласковой к сыну.
Она по-прежнему тиранила мальчика, по-прежнему оставляла его по целым дням без еды и предавалась бесстыдному разгулу. Однажды мальчик, вконец изголодавшийся, обшарил в избе все уголки, но не нашел ни крошки. В отчаянии лег на пол и заплакал. Но, лежа, увидел неожиданно под кроватью дивное зрелище: в деревянное дно кровати было вбито десятка два гвоздей, а к гвоздям на веревочках подвешены: колбаса, рыба, баранки, сахар, несколько бутылок водки, сметана, молоко — словом, целая лавочка. Уведомленный об этом, дед Софрон крякнул: "Вот почему она, стерва, всегда такая красная!", — но запасы тронуть голодный старик и мальчик побоялись. К этому времени относит Д. Б. одно из самых мрачных воспоминаний своего детства. Ему 12 лет. Он умирает — должно быть, от дифтерита: глотку заложило до полной немоты. Его причастили и положили под образами. Тут же мать — простоволосая, пьяная. Она шьет смертную рубашку и орет во весь голос веселые кабацкие песни. Мальчику мучительно тяжело. Он хочет что-то сказать, но только беззвучно шевелит губами. Мать заливается пьяным смехом. Входит кладбищенский сторож Булах — пьяница и веселый циник. Он присоединяется к пению матери. Потом подходит к Ефимке и добродушно резонерствует: "Що же, Ефимаша, поховаем... Дэ же тэбэ поховаты? Пидля бабуси. Там мята дуже гарно пахне...". Кто-то дал знать отцу, что Ефимка умирает. Между тем нарыв прорвало. Очнулся мальчик от страшных криков. Было темно. На полу валялась пьяная мать и визжала неистовым голосом под ударами отцовского сапога. Отец отмахал 20 верст из города, застал мать на пьяном гульбище и поволок ее за косы домой. С этой памятной ночи начинается перелом в жизни Ефимки. Мать перестала его бить, мальчик стал решительно отбиваться и начал чаще бегать к отцу.
В городе Ефимка подружился с двумя мальчиками — Сенькой Соколовым, сыном эльвортовского рабочего, и сыном жандармского вахмистра — Сашкой Левчуком. Последний готовился в фельдшерскую школу. Готовил его настоящий учитель, получавший по 3 рубля в месяц. Побывав раза два на уроках у Сашки, мальчик целиком был захвачен желанием пойти по стопам своего друга. Отец не противился этому. Он уплатил учителю 3 рубля за право Ефимки присутствовать на уроках. Месяца 3 Ефимка ходил к учителю. Осенью 1896 г. мальчиков повезли в Киев экзаменоваться. И вот победа одержана. Мальчик принят в военную фельдшерскую школу в качестве "казеннокоштного" воспитанника. В высоких и теплых комнатах с белыми стенами и начищенными полами он сразу почувствовал себя переполненным возвышенной радостью. Далеко позади остались свирепая мать, побои, драки, увечья, похабные разговоры, беременные девки, подкидыши, псалтыри у покойников, желание бежать в монастырь. Он жадно прислушивался к каждому слову преподавателей, проникался их верой и убеждениями. И здесь впервые придал своим чувствам те формы, которые были свойственны его таланту: он написал стихи. Это были патриотические стихи, посвященные царю Николаю II по поводу его выступления в роли "миротворца" с созывом конференции в Гааге (в 1899 г.): "Звучи моя лира: Я песни слагаю Апостолу мира Царю Николаю!" Могло ли быть иначе? Он отказывается поступить в монастырь, но, конечно, рассматривает свою удачу как благодать провидения. Острая от природы, но еще не тронутая культурой и знанием, мысль мальчика продолжает работать в том же узком церковно-патриотическом кругу. Вся душа его во власти елейно-примиряющей правды. "Когда мне предлагают написать об "ужасах" военного воспитания в военно-фельдшерской школе, — говорит Д. Б., — то мне становится просто неловко. Какие там ужасы, когда я в школе впервые почувствовал себя на свободе. Высокие белые стены, паркетные полы, ежедневно горячие обеды — да мне такое и во сне не снилось никогда. Я был на десятом небе от блаженства".
Школу Д. Б. окончил в 1900 г. После этого он прослужил на военной службе до 1904 г. в Елисаветграде, где Д. Б. успел подготовиться на аттестат зрелости. Весной 1904 г. он выдержал экзамен и поступил в Петербургский университет. Это был для Д. Б. большой триумф, так как подготовка на аттестат зрелости стоила ему невероятных усилий. Впрочем, этот триумф был, по обыкновению, отравлен. Когда Д. Б. уезжал в Петербургский университет, увидал он на вокзале растрепанную бабу, не совсем трезвую. Грозя кулаком в его сторону, она дико кричала на весь перрон: "А, щоб тoбi туды ны доiхать и назад не вернуться..." Это Екатерина Кузьминична посылала свое материнское благословение отъезжающему сыну. С тех пор мать не давала о себе знать в течение многих лет. Только в 1912 г. сын, работая в петербургской публичной библиотеке, случайно наткнулся в елисаветградской газете на небольшую заметку: "Дело Екатерины Придворовой об истязании малолетних". Вскоре после этого мать приехала в Петербург, разыскала сына и, не глядя ему в глаза, угрюмо бросила: "Его вбылы". — "Кого?" — "Батька (отца)". И путаясь, рассказала, что на базаре в Елисаветграде, в отхожем месте нашли труп отца. Труп совсем разложился, на пальце сохранился серебряный перстень с надписью: Алексей Придворов. Из расспросов выяснилось, что у нее была крупная ссора с отцом из-за дома в деревне. Отец собирался куда-то уехать и хотел продать дом. Мать была против. Она в то время торговала на базаре, и рундук ее находился недалеко от отхожего места. Слушая сбивчивые показания матери, сын пришел к твердому убеждению, что она причастна к убийству. Но Екатерина Кузьминична умела держать язык за зубами.
Уже в годы советской власти, когда сын стал известен на всю Россию, она разыскала его в Кремле, не раз приезжала к нему, получала деньги, подарки, но уезжая, неизменно обворовывала, причем не стеснялась кричать в Елисаветграде на базаре: "Вот шапка Д. Б., за три карбованца". Но на вопрос об убитом отце отвечала злобной бранью. И только на смертном одре она покаялась и созналась, что муж был убит ею при содействии двух любовников. В день убийства она всех троих позвала к себе на обед, опоила мужа отравленной водкой, и тогда те двое обмотали его тонкой бечевкой, удавили и бросили в отхожее место. Любопытен приезд Е. Придворова в столицу ранней осенью 1904 г.: с николаевского вокзала вышел крепкий детина в порыжелом пальто с отцовского плеча, с тощим чемоданчиком, но в новенькой студенческой фуражке и с тросточкой в руке. На Знаменской площ. у Николаевского вокзала памятника Александру III еще не было тогда, а стояла деревянная ограда с выразительной надписью: "останавливаться воспрещается", и возле внушительный городовой на посту. Робко и нерешительно студент подошел к городовому и вежливо обратился к нему: "Господин полицейский, можно по Петербургу гулять с тросточкой?". Городовой был озадачен: "Почему же нельзя?" — "Да ведь тут царь живет..." Усы служаки грозно зашевелились. В странной наивности приезжего студента ему почуялась скрытая крамола, и в округленных глазах его мелькнуло что-то такое, что заставило испуганного студента немедленно навострить лыжи. "Впоследствии, — рассказывал Д. Б., вспоминая этот недоброй памяти эпизод, — я искупил грех свой юности и оправдал догадку городового". Этим искуплением явилась надпись Д. Б., высеченная со всех четырех сторон на гранитном пьедестале памятника Александру III. Ею — этой стегающей надписью "Пугало" — встречает ныне революционный Ленинград всякого выходящего с Октябрьского (Николаевского) вокзала на бывшую Знаменскую площадь: "Мой сын и мой отец при жизни казнены, А я пожал удел посмертного бесславья: Торчу здесь пугалом чугунным для страны, Навеки сбросившей ярмо самодержавья. Надолго и крепко въелась в душу Е. Придворова военно-фельдшерская муштра. Кругом закипала упорная борьба с деспотизмом, Россия вздрагивала от подземных ударов. И собственная судьба вчерашнего Ефимки, и воспоминания об уродливой губовской "расправе" — все и вокруг, и сзади, казалось бы, толкало Е. Придворова в ряды революционных студентов. Но это не могло случиться сразу у юноши, с 13-летнего возраста до 21 года выросшего и воспитанного в требованиях военной муштры. Он пытался учиться, ходил на лекции, слушал, записывал, не без тайного ужаса сторонясь от университетских волнений и "беспорядков". Этот период жизни Д. Б. — период юношеского возмужания и роста личности — отмечен был сложным процессом внешней и внутренней ломки, нашедшим себе очень точное и правдивое изображение в автобиографической поэме "Горькая правда": здесь разителен чисто сказочный внешний переход от "подростка-пастушка", который "... Ржаного хлебушки... брал с собой ковригу И с хлебом бережно засовывал в мешок Свою любимую, зачитанную книгу" — к жизни столичной в высшем "свете", среди "господ", средь "блеска почестей", и потом "пробуждение" от "горькой правды", "обманов", возвращение к народным низам уже искушенным и все познавшим бойцом, в сжатых сильных стихах здесь — не вольные поэтические метафоры, а отвечающие действительности точные образы, лишь художественно завуалированные, — вся история страстных падений и подъемов этой образующей поры жизни Д. Б. — его периода Sturm und Drang.
Судьбы причудливой игрой Заброшенный потом нежданно в город шумный, Как я завидовал порой, Подслушав у господ спор непонятно умный. Шли — день за днем, за годом год. Смешав со светом "блеск", на "блеск" я шел упорно, С мужицкой робостью взирая на господ, Низкопоклонствуя покорно. Здесь, что ни слово — то исповедь жгучая, самобичующая, — "исповедь горячего сердца", и только расшифровав каждое слово и образ этой совершенно правдивой исповеди, можно прочесть биографию этих лет жизни Д. Б. Но какая-то "червоточина" незримо подъедала внешне блестящее благополучие юноши, оторванного от той почвы, на которой он родился. "...Но смутная душа рвалась на свет дневной, Больней давили грудь извечные вериги, И все заманчивей вскрывали предо мной Иную жизнь, дорогу в мир иной, Родных писателей возвышенные книги". И вот "настало пробужденье" (как у Пушкина): От блеска почестей, от сонмища князей, Как от греховного бежал я наважденья. В иной среде, иных друзей Нашел я в пору пробужденья". Повторяем, здесь очень скупо, но очень точно намечен тот сложный путь душевных бурь, внутренних катаклизмов, неимоверных усилий и работы над собой, который превратил студента Придворова в "мужика вредного Демьяна Бедного". Как-то сразу сделалось ясным, что страна ступает по трупам и отовсюду веет всероссийской губовской "расправой". Рука потянулась к перу. "Мстя за бесплодную растрату юных сил, За все минувшие обманы, Я с упоением жестоким наносил Врагам народа злые раны. Вот начало этой иной — литературно-политической карьеры Д. Б. Первые стихотворения будущего сатирика носят мрачный характер и пропитаны духом строгой самопроверки. Они относятся к 1901—1908 годам.
На протяжении десятилетия с 1907 до 1917 г. басня составляет почти единственную форму его литературного творчества, и собственно в этот период Д. Б. и завоевана заслуженно репутация баснописца пролетариата. К этому времени относится также политическое формирование Д. Б. Сперва он вступает в дружбу с народниками, там сближается с известным поэтом Мельшиным (Якубовичем), в журнале "Русское Богатство" печатает свои первые стихи. И потом бесповоротно уходит к большевикам. С 1910 г. он — постоянный сотрудник "Звезды" и "Правды". С этой минуты Д. Б. больше себе не принадлежит. Он весь во власти борьбы. Тысячью нитей он связывается с корпусами заводов, фабрик и мастерских. Нравоучения его басен насквозь насыщены мятежом и начинены динамитом классовой ненависти. С первых дней революции басня Д. Б. естественно перерождается в революционный плакат, в боевой призыв и "коммунистическую марсельезу". Их организующее воздействие на трудовые массы огромно. Все пути революции освещены творчеством Д. Б. Памятник за памятником встают в его сочинениях: февральские дни, большевистский Октябрь, Красная армия, дезертиры, мешочники, кулаки, новая экономическая политика, белогвардейские манифесты, поповские плутни. Его сатиры, песни и басни — превосходная летопись наших дней. Сам Д. Б. в стихотворении "Мой стих", написанн. в ответ М. Горькому и "Нов. Жизни", определил ярко значение свое как политического писателя эпохи, смысл вдохновляющих его поэзию-подвиг идей: "Пою. Но разве я "пою"? Мой голос огрубел в бою, И стих мой... блеску нет в его простом наряде..." Не в чистой эстетике задачи этой поэзии, и по иному звучит этот голос современной "музы мести и гнева": "...Глухой, надтреснутый, насмешливый и гневный. Наследья тяжкого неся проклятый груз, Я не служитель муз: Мой твердый четкий стих — мой подвиг ежедневный. Родной народ, страдалец трудовой, Мне важен суд лишь твой, Ты мне один судья прямой, нелицемерный, Ты, чьих надежд и дум я выразитель верный, Ты, темных чьих углов я — пес сторожевой!" И этот подвиг оценен: по постановлению ВЦИК 22 апреля 1923 г. Д. Б. удостоен ордена Красного Знамени. Л. Войтоловский.


Перепечатка информации возможна только с указанием активной ссылки на источник tonnel.ru



Яндекс цитирования
В online чел. /
создание сайтов в СМИТ